Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...овом покое и беседовал с Шереметевым и
своим тестем Стрешневым о войне и делах государственных, когда вдруг в
палатку вошел очередной ближний боярин и, поклонившись царю, сказал:
— С патриаршего двора боярин прибыл. Тебя, государь, видеть хочет!
— От батюшки? — произнес Михаил. — Зови!
Толстый, жирный боярин Сухотин торопливо вошел и, упав на колени,
стукнул челом об пол.
— К тебе, государь! — заговорил он. — Его святейшеству патриарху
занедужилось; за тобою он меня послал.
Михаил быстро встал, на лицах всех изобразилась тревога. Все знали
твердый характер Филарета и его стойкость в болезни, а потому понимали,
что если он посылает за сыном, то, значит, ему угрожает серьезная
опасность.
— Закажи колымагу мне, боярин, да спешно-спешно! — приказал Михаил. —
А ты, Федор Иванович, — обратился он к Шереметеву, — возьми Дия да Бильса
и спешно за мною!
Шереметев вышел. Спустя несколько минут Михаил Федорович ехал к
патриарху, а еще спустя немного стоял на коленях у кровати, на которой
лежал его отец.
Лицо патриарха потемнело и осунулось, губы сжались и только глаза
горели лихорадочным блеском.
— Батюшка, — со слезами воскликнул Михаил, припадая к его руке, — что
говоришь ты! Что же со мною будет?
Филарет перевел на него строгий взор, но при виде убитого горем сына
этот взор смягчился.
— Не малодушествуй! — тихо сказал патриарх. — Царю непригоже. Говорю,
близок конец мой, потому что чувствую это... А ты крепись! Будь бодр,
правь крепко и властно!
— Не может быть того, батюшка! Дозволь врачам подойти к тебе. Пусть
посмотрят.
— Что врачи? Господь зовет к Себе раба Своего на покой. Им ли
удержать Его волю?
— Дозволь, батюшка! — умоляюще повторил Михаил.
Филарет кивнул.
— Зови! — тихо сказал он.
Михаил быстро встал, подошел к двери и сказал Шереметеву:
— Впусти их, Федор Иванович!
Дверь приоткрылась, и в горницу скользнули Дий и Бильс. Они
переступили порог и тотчас упали на колени. Царь махнул рукою. Они
поднялись, приблизились к постели и вторично упали пред Филаретом. Он
слабо покачал головой.
— Идите ближе, — сказал он, — успокойте царя.
Врачи поднялись и осторожно приблизились к постели патриарха. Они по
очереди держали его руки, слушая пульс, по очереди трогали голову и,
ничего не понимая, только хмурились и трясли головами. Состояние медицины
было в то время настолько жалко, что врачи не могли, в сущности,
определить ни одной болезни. Но панацеи существовали и в то время в виде
пиявок, банок и пускания крови, и к этому согласно прибегли и царские
врачи.
— Полегчало, батюшка? — радостно спросил Михаил, когда к Филарету
после этих средств, видимо, вернулись упавшие силы.
— Полегчало, — ответил он, — но чувствую, что болезнь эта последняя.
Не крушись! — ласково прибавил он.
И, действительно, к вечеру с патриархом сделался бред, а в следующие
дни он явно угасал.
Москва взволновалась. Народ толпился в церквах, где шли беспрерывные
молебны, колокольный звон стоял в воздухе; всюду виднелись встревоженные,
опечаленные лица. У патриаршего дома не убывала толпа народа. Одни
приходили, другие уходили и тревожным шепотом делились новостями.
Царь почти все время проводил у патриарха. Он совершенно упал духом,
его глаза покраснели и опухли от слез; склонясь у одра болезни, он
беспомощно твердил:
— Не покинь меня, батюшка!
Патриарх смотрел на него любящим, печальным взглядом, и глубокая
скорбь омрачала его последние часы.
— Государь, — говорили царю бояре Шереметев, Стрешнев и князь
Черкасский, — не падай духом. Страшные вести! поляки на Москву
двинулись...
Михаил махал рукою.
— Не будет для Руси страшнее кончины моего батюшки!
— Что делать? Прикажи!
— Сами, сами!
Владислав действительно отрядил часть армии на Москву.
Ужас охватил жителей при этой вести. Вспомнились тяжелые годы
московского разорения и вторичного вторжения поляков в стольный город.
— Невозможно так! — решил Шереметев. — Князь! — обратился он к
Черкасскому. — Надо дело делать! Есть у нас еще ратные люди. Стрельцы
есть, рейтары. Надо собрать и на ляхов двинуть!
— Кто пойдет?
— Пошлем Пожарского! Я нынче же к нему с приказом князя Теряева
пошлю. Пусть они оба и идут.
На другой день князь уже собирал рать, чтобы двинуться на поляков.
Народ успокоился. Спустя неделю десять тысяч двинулись из Москвы под
началом Теряева и Пожарского.
Они встретились с поляками под Можайском и были разбиты, но все-таки
удержали движение поляков.
Князь Черкасский, сжав кулаки, с угрозой подымал их в думе и говорил:
— Ну, боярин Шеин, зарезал ты сто тысяч русских. Будешь пред нами
отчитываться.
И никто ему не перечил; только Теряев-князь, качая головою, сказал
Шереметеву:
— Торопитесь осудить Шеина. Ведь о нем еще и вестей нет!
— Я что же? — уклончиво ответил Шереметев. — Смотри: на него и дума,
и народ!
Только патриарх, мирно отходя на покой, не ведал вовсе московской
тревоги. В ночь на 1-е октября 1634 года он спешно приказал прибыть
Михаилу с сыном Алексеем, которому было всего пять лет.
Михаил рыдая упал на пол, но патриарх, собрав последние силы, строго
сказал:
— Подожди! Забудь, что ты мой сын, и помни, что царь есть! Слушай!
Царь тотчас поднялся. Его заплаканное лицо стало
торжественно-серьезным.
Филарет оставлял ему свое духовное завещание. Он говорил долго, под
конец его голос стал слабеть. Он велел сыну приблизиться и отдал последние
приказания:
— Умру, матери слушайся. Она все же зла желать не будет, а во всем с
Шереметевым советуйся и с князем Теряевым. Прямые души... Марфа Иосафа
наречь захочет. Нареки! Правь твердо. В мелком уступи, не перечь, а в деле
крепок будь. Подведи сына! Ему дядькой — Морозов! Помни! муж добрый!
Возложи руку мою!
Царь подвел младенца и положил руку своего отца на голову сына.
Патриарх поднял лицо кверху и восторженно заговорил, но его слова нельзя
было разобрать. Вдруг его рука соскользнула с головы внука. Ребенок
заплакал.
— Батюшка! — раздирающим душу голосом вскрикнул Михаил.
С колокольни патриаршей церкви раздался унылый звон, и скоро над
Москвою загудели печальные колокола. Народ плакал и толпами стекался
поклониться праху патриарха.
Боярин Шереметев прискакал в Вознесенский монастырь и торопливо вошел
в келью игуменьи.
Смиренную монахиню нельзя было узнать в царице Марфе. Она выпрямила
стан и словно выросла. Ее глаза блестели.
— А, Федор Иванович пожаловал? — сказала она. — С чем?
Шереметев земно поклонился ей.
— Государь прислал сказать тебе, что осиротел он. Патриарх
преставился!
Марфа набожно перекрестилась, с трудом скрывая улыбку торжества на
лице, и сказала:
— Уготовил Господь ему селения райские!
Шереметев поднялся с колен.
— Наказывал он что-либо царю? — спросила инокиня Марфа.
— Наедине были, государыня. Не слыхал!
— Кого за себя назначил?
— Не ведаю!
— Так! Слушай, Федор Иванович: буде царь тебя спросит, говори —
Иосафа. Муж благочестивый и богоугодный!
— Слушаю, государыня!
— Еще сейчас гонцов пошли: двух к Салтыковым, одного — к старице
Евникии. Измучились они в опале.
— Слушаю, государыня!
— Грамоты готовь милостивые. Царь в утро руку приложит. А ты изготовь
сейчас и ко мне перешли.
— Слушаю, государыня!
XIV
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
Мертвая тишина царила в русском стане под Смоленском. Была темная
морозная ночь. Шеин в своей ставке не спал. В валяных сапогах, в тяжелой
шубе и меховой шапке сидел он в своей ставке, сжав голову руками. Что
делать? Господи, что делать!
Ссоры в лагере росли, начальники враждовали друг с другом; ратники
умирали от голода, холода и болезней, а никакой надежды на помощь не было.
Оставалось просить о мире: пусть выпустят только!
Шеин протянул руку к кружке с водою, подле которой лежал ломоть
хлеба, и хотел залить внутренний пожар, но вода оказалась замерзшею.
«Что у ратников?» — подумал он, и невольно в его мыслях прошли все
дни его удач и неудач под Смоленском.
Он мысленно проверял свои распоряжения, вспоминал советы своих
товарищей и чем больше думал, тем сильнее бледнело его лицо. Холодный пот
выступил на его лбу, и в то же время он распахнул шубу.
«Есть вина моя! — с ужасом решил он в сердце. — Медлителен был я и
робок. Прав князь Семен Васильевич: до прихода короля Смоленск взяли бы,
но теперь... — И, думая о второй части похода, он не видел ошибок: —
Воробьевой горы не занял. Так что же? Все равно вышибли бы. Господи,
оправдай! Сними позор и бесчестие!..»
Он задыхался и вышел из ставки. Прислонясь к косяку, стоял недвижно у
входа стрелец. Бледная луна освещала его почти белое лицо. Оно казалось
странным, все запушенное инеем. Шеин окликнул его:
— Молодец, ты чьего отряда? А?
Стрелец не шелохнулся.
«Заснул, упаси Боже, — подумал Шеин, — на морозе смерть!»
— Эй, проснись! Эй, ты! Как тебя! — И он толкнул стрельца в плечо.
Тот покачнулся и во весь рост, не сгибая колен, грохнулся наземь с
глухим стуком. Шеин отпрянул.
— С нами крестная сила! Замерз! — в ужасе прошептал он и, крестясь,
торопливо вернулся в палатку. — Завтра же пошлю! — решил он и медленно
стал ходить по ставке. — Кого? Семена Васильевича пошлю, Дамма пошлю, а с
ними... ну, князя Теряева! Завтра же...
Долгая зимняя ночь текла над станом. Если бы пройти по землянкам, в
которых жили ратники, — ужас сковал бы все члены зрителя; больные,
разъеденные цингою, больные страшным поносом, раненые и здоровые — все
лежали в одной куче, думая только о том, чтобы согреться.
В маленькой землянке, плотно прижавшись друг к другу, прикрывшись
тулупом, лежали Эхе и князь Михаил Теряев и оба не спали. Князь весь
отдался мечте о Людмиле. Думал он, как она родила, как ждет его, и
представлял себе радость свидания с ней. Мысль, что он может не вернуться,
вовсе не приходила ему в голову, равно как и мысль о молодой жене. Только
недавно верный княжеский конюший пробрался к нему в лагерь и принес весть
о рождении наследника, но Теряев даже не сумел притвориться радостным. Что
ему до нее? Она княгиня, все ей приложится. А его зазнобушка, его лебедь
белая, как позорная прячется...
«И награжу я ее! Усадьбу ей выстрою. Гнездо сделаю, соболями
выстелю!..»
А Эхе думал свою думу. Вчера они съели последнюю горсть толокна,
завтра придется есть конину, а там, как своих коней съедят, тогда что? И
он ломал голову, как спасти дорогого ему князя.
В землянку вошел какой-то человек и окликнул князя. Теряев вскочил.
— Кто? Чего надо?
— От Павла Аверкиева, к князю, — сказал казак, вошедший в землянку, —
на тебя наряд сегодня: за дровами идти!
— Один?
— Приказал и Безродного поднять! Много вас?
Князь обратился к Эхе.
— Сколько у нас осталось людей?
— Сорок и нас двое!
— Ну, так и собирайтесь! Ух, и мороз же... страсть!..
Казак вышел.
— Ну, вот и согреемся! — с усмешкой сказал князь, натягивая на себя
тулуп. — Собирай людей, Иоганн!..
Эхе грустно поднялся и засветил сальник.
— Варить не будем, — сказал, бодрясь, Эхе, — потом, как вернемся,
покушаем!
Князь улыбнулся.
— Эх, Иоганн! Да разве я не видел, что мы остатки съели?
— Швед поник головою.
— Не тужи, друже, Бог не захочет — не умрем! — сказал князь и обнял
Эхе.
Они крепко поцеловались, и Эхе вышел.
Через несколько минут вышел за ним и князь.
В темноте толпился его народ.
— А возы?
— Тут! — отозвался голос.
— Куда идти?
— Приказано за северные ворота.
— Ну, с Богом!
Князь пошел по знакомой дороге, за ним двинулись пешком его люди и
десять санных передков.
Они уже прошли половину лагеря, когда с ними поравнялся отряд
Безродного.
— Где князь? — спросил Алексей.
— Я, здоров будь!
— И тебе того же! — Алеша подошел к князю и заговорил: — Чудно! Нас,
почитай, во всякое дело вместе посылают!
Князь кивнул головой и заметил:
— А ты все от меня воротишься; будто недруг! Отчего?
Безродный не ответил. Они подошли к воротам, и им тихо отворили.
Они вышли. При блеске луны пред ними белело снежное поле, а за ним
версты за три чернел лес, который караулили от русских поляки. В нем надо
было набрать топлива.
— Ты уж сначала бери! — сказал Алеша. — Мне такой приказ был!
— Ладно! — согласился князь.
Снова тронулись в путь. Спустя полчаса они входили в лес. Князь
остановился.
— Сани вперед! — сказал он. — Стой! Десять с топорами сюда! Руби! А
вы, — обратился он к остальным, — цепью вокруг. Ты, Эхе, сам у просеки
стань. Возьми правее, а ты, Алексей, левее! С Богом!
В лесу застучали топоры. Их стук разносился по морозному воздуху.
Подрубленное дерево наклонилось и с грохотом повалилось на землю.
Князь сменил дровосеков.
Мороз и работа разгорячили бледные лица. Все оживились. Работа
кипела, и скоро распиленные и обрубленные деревья стали валить на сани.
Уже светало.
— Славно! — шутил молодой ратник. — Теперь хоть на неделю станет
тепло-то! А то беда!
— Поторапливайтесь! — говорил князь. — Ну!
Нагруженные сани тронулись.
Вдруг раздались выстрелы, и из кустов быстро выбежали ратники, Эхе и
Алексей.
— Конница! — сказали они.
— Гони из леса! — приказал князь. — Братцы, собирайтесь в круг... Ну!
Сани скрипя двинулись и вышли из леса, окруженные отрядом человек в
семьдесят. В ту же минуту из леса высыпали польские уланы и стали
строиться.
— Стой! — приказал Теряев.
Уланы выстроились и вихрем полетели на отряд.
— Пищали! Пищали! Пики вперед! Вот! — закричал князь. — Разом!
Уланы почти подскакали, как вдруг грянул залп из нескольких пищалей и
люди Теряева бросились с пиками на улан. Кони вздыбились и понеслись
обратно врассыпную. Несколько всадников упало наземь.
— Славно! — радостно воскликнул князь. — Теперь скорее в дорогу! Ну,
ну!
Сани опять тронулись. Однако уланы снова стали выстраиваться.
— Ну, ну! — подгонял князь. — Полпути уже есть! Стой! — Он остановил
отряд снова, потому что уланы снова мчались. — Пищальники вперед! Цельтесь
лучше!
Но уланы, подскакав, на залп ответили залпом и ускакали прочь.
Алеша схватился за грудь. Эхе торопливо подхватил его. Несколько
человек упало.
Князь увидел раненого Алешу, и слезы навернулись ему на глаза. Но
жалеть было некогда — на помощь полякам скакал свежий отряд, стремясь
перерезать путь в лагерь.
— Раненых на сани! Живее! — скомандовал Теряев. — Ну, еще раз,
пищальники!
Уланы опять скакали и, отраженные, ворочались назад, а князь со своим
отрядом медленно двигался вперед, с ужасом думая, как пробиться сквозь
линию конницы, что стояла между ним и лагерем.
Но в лагере увидели его положение. Грянула пушка; ворота
распахнулись, и отряд русских с криком побежал на поляков. Князь ускорил
шаг. Поляки рассеялись.
Теряев вошел в лагерь и прежде всего подумал об Алеше. Он и Эхе
перенесли его к себе в землянку.
Алеша умирал. Он вдруг схватил руку князя и, сжимая ее, сказал:
— Я был врагом тебе. Прости! Я любил Ольгу, и она меня. Ты взял ее...
Скажи ей, чтобы забыла меня... Тебя бы... ты... брат... люби!..
Он продолжал говорить несвязно, потом захрипел и умер.
Князь поднялся с колен.
«Господи, — с горечью подумал он, — загубили отцы наши души! Бедный
Алеша!»
Однако думы князя вскоре были прерваны: в землянку вошел стрелец.
— Князь Семен Васильевич за тобой, князь, послал! — сказал он и,
увидев покойника, стал креститься, а потом повернулся и добавил: — Идти
спешно наказывал! Ждет!
Князь горячо поцеловал холодеющее лицо Алеши и выпрямился.
— Обряди его! Я сейчас вернусь! — сказал он Эхе и, кивнув ему
головой, вышел.
Князь Прозоровский встретил его дружески.
— Ну, вот и ты! Слушай! Нынче у нас совет был. Терпеть нельзя более.
Все видят это. Гиль уже перебежал к полякам с восемьюстами рейтаров.
Шарлей то же мыслит. Наши мрут от холода, голода и болезней. Мы решили
просить нас выпустить.
— Сдаться! — в ужасе воскликнул молодой князь.
Прозоровский нахмурился.
— Не сдаться, а просить выпустить нас. Это иное!
— Лучше умереть! — сказал Теряев.
Прозоровский горько усмехнулся.
— Умереть все рады. Да кому от этого польза? Теперь мы хоть
что-нибудь сохраним, а тогда?.. Нет, — перебил он себя, — на том все и
порешили, так и будет. А тебя я позвал потому, что с нами поедешь к ляхам.
Впереди с белым платом. Ты на коне?
— На коне!
— Тогда идем! Двадцать казаков с тобой поедут. Подъедешь и держи
плат. Ляхи спросят тебя. Скажи, что для переговоров начальники видеться
хотят, и с ответом вернись. С Богом! Вот плат тебе!
Прозоровский взял из угла ставки длинную пику, на конце которой висел
белый платок, и передал ее князю.
Теряев вышел. У ставки Прозоровского его ждали уже двадцать казаков.
Князь сел на коня и поехал из лагеря через другие ворота к королевскому
стану. Не проехал он и версты, как был замечен поляками, и тотчас на него
поскакал отряд гусар; но князь приказал поднять значок, и гусары без
выстрела окружили его и казаков. К князю подскакал молодой, розовый, как
девушка, офицер.
— Что угодно от нас пану? — спросил он князя, с сожалением окидывая
его и его отряд взглядом.
Разница между двумя конными отрядами была разительная. Поляки, чуть
не в новых кунтушах, веселые, розовые, сидели на сытых конях, а наши —
худые, угрюмые, оборванные — на тощих, словно скелеты, лошадях.
— Наши воеводы хотят говорить с вашими, — ответил князь, — и сейчас
выедут. Какая им встреча будет?
— А-а, — радостно воскликнул полячок, — подождите! Я мигом! — И,
оставив свой отряд, он вихрем помчался назад в ставку.
Князь спешился и в нетерпении стал ходить. Его думы перешли на
умершего Алешу и Ольгу. Гнева не было в его душе. Он представил молодую
любовь Алеши, Ольгино горе, когда она, не любя, венчалась, и его сердце
наполнилось жалостью.
«Он сказал: «Люби!» — думал князь, — а как любить, коли мое сердце
все с Людмилою! Что-то она, голубушка? Воркует теперь, поди, со своим
птенчиком в гнездышке... Эх, увидеть бы ее!»
До него донесся топот, и он очнулся. Молоденький офицер скакал сломя
голову и, подле князя лихо осадив коня, быстро спешился.
— Пан круль велел сказать, — заговорил он, — что встретит ваших
генералов как героев. Он поручил князю Радзивиллу говорить с ними. Я же
встречу и провожу вас.
Князь быстро сел в седло и повернул коня.
— До доброй встречи! — крикнул полячок.
Прозоровский и Дамм ждали Теряева с нетерпением и, едва он передал им
ответ, приказали ему сопровождать их и тотчас сели на коней.
Между двумя станами их встретил тот же офицер и повел их в свой
лагерь. Кони глухо стучали подковами по замерзшему снегу. Небывалый мороз
проникал сквозь теплые тулупы. Они вошли в лагерь. Кругом горели костры, и
возле них грелись солдаты.
Князь Теряев смотрел по сторонам и везде встречал сытые, довольные
лица, а молодой поляк сказал ему:
— Мы тут всем довольны, если бы не морозы! Таких холодов никто еще не
помнит. Верно, вам еще холоднее?
— У нас топлива хватит еще на две зимы! — ответил Теряев.
— Ну! А сами каждое утро за лесом вылазку делаете!
Князь вспыхнул, но в это время к ним подскакал какой-то генерал, и
все начали спешиваться.
— Князь, с нами пойдешь! — приказал Теряеву Прозоровский, и они
тронулись уже пешком.
Радзивилл жил в большом деревянном срубе. По внешности дом казался
простой избою, но внутреннее устройство поразило русских своим
великолепием. Не так жил Шеин в своей воеводской ставке! Дорогие ковры
завешивали стены, пушистые шкуры медведей лежали на полу, золоченая мебель
с шелковыми подушками украшала комнаты. Сам Радзивилл в дорогом парчовом
кунтуше, в червленых сапогах, с накинутым на плечи собольим ментиком, с
золотой цепью на шее казался более кавалером в бальном зале, чем генералом
на военном поле.
— А, Панове! — радушно встретил он русского воеводу и генерала. —
Милости просим! Давно бы так! Садитесь! — Он усадил всех и, не давая
говорить, продолжал: — Да, да! Вы — славные воины. Боярин Шеин — великий
муж, но счастье войны переменчиво. Это игра! Вы проиграли ее, и надо
кончить. Зачем губить такое славное войско! Вы с чем пришли?
— Мы пришли говорить о пленных, — сказал Прозоровский, — давайте их
менять! пока будем менять, отдохнем!..
Радзивилл усмехнулся.
— Запасемся топливом, достанем продовольствие, — окончил он.
Прозоровский вспыхнул, но сдержался.
— Что же? — сказал Дамм. — Ваше войско сильнее теперь, и вам нет
нужды морить нас. Не даете нам дровами запасаться, но мы сами берем их, а
продовольствия у нас хватит! Это все вам не опасно. Вы так сильны.
— А вы мужественны!
— Ну, вот! Устали и мы, и вы. Будем менять пленных и отдохнем.
Радзивилл задумался.
— Хорошо, — сказал он, — будем менять их в течение месяца, а в это
время вы, может, одумаетесь.
— Предложите нам добрые условия, — сказал Дамм, — и мы снимемся!
— Какие условия! — воскликнул Радзивилл. — Пусть боярин Шеин предаст
во власть короля свой жребий, вот и все!
— Никогда! — пылко ответил Прозоровский.
Князь Теряев сжал кулаки.
Радзивилл пожал плечами.
— Ваше дело! На месячное перемирие мы согласны, и завтра король
пришлет вам подтверждение, а что касается выпуска, то мы составим условия
и будем говорить. А теперь, — совершенно меняя тон, сказал Радзивилл, —
запьем нашу беседу! Эй, пахолик!*
_______________
* Малый, работник.
Но князь Прозоровский быстро встал.
— Прости, — ответил он, — воевода наказал не мешкать!
Радзивилл нахмурился и махнул рукой на пахолика, вносившего поднос с
кубками.
— Неволить грех! — сказал он. — Передайте боярину наш поклон.
Скажите, что от сегодня мы снимаем караулы! — И он дружески протянул руку,
но она не встретила ничьей руки и опустилась.
Князь Прозоровский и Дамм вышли из избы и скоро помчались обратно в
свой стан.
Усталый, голодный возвратился князь Теряев в свою землянку, и первое,
что бросилось ему в глаза, был холодный труп Алеши. Он недвижно лежал на
лавке в красной рубахе, сложив на груди руки, и его лицо выражало тихое
умиление. Князь задрожал.
«Горемычный! Сколько горя выпало на его долю, и окончил он молодую
жизнь нечаянной смертью! — Сердце князя дрогнуло, в голове промелькнули
неясные, смутные мысли: — Что-то есть во всем этом обидно
несправедливое... но что? Кто виноват?».
— Устал, княже? — послышался голос, и в землянку ввалился Эхе с
полной охапкою сучьев. — Постой, я вот огня разведу, а поесть... — Он
бросил наземь вязанку и конфузливо покачал головою. — Сухарь достал, —
сказал он, — размочи в воде и съешь!
Князь нетерпеливо отмахнулся.
— Его схоронить надо!
— Сделал! Наши тут могилку выкопали. С утра копали, земля-то твердая.
И попа достал. У Власа греется.
— Тогда скорее! А гроб?
Эхе развел руками.
— Теперь, князь, всякая щепка на счету! Так завернем!
Он подошел к трупу и бережно поднял его, потом переложил на пол,
достал кусок холста от летней палатки и аккуратно завернул им Алешу.
Князь помогал ему и взял труп за голову, чтобы поднять.
— Подожди, людей кликну! — сказал Эхе.
— Не надо, — возразил князь, — понесем сами!
Они взяли Алешу и вынесли из землянки. Эхе шел впереди, неся его за
ноги. Встречавшиеся люди набожно крестились. Невдалеке от землянки чернела
яма, и князь опустил Алешу подле нее. Эхе пошел за священником и людьми.
Как сиротинку похоронили Алешу, без гроба, креста и могилы. Невысокий
холмик занесло в ночь снегом, и навеки скрылось даже место его погребения.
Князь вернулся к себе. В очаге пылал костер, наполняя дымом тесную
землянку. Князь лег на лавку, на которой только что лежал труп Алеши, и
заснул.
Он проснулся словно от толчка. Правда, его слегка толкал в плечо
какой-то рослый, лохматый оборванец, но тот толчок, от которого проснулся
Теряев, был изнутри и сразу сотряс все его тело.
— Кто? Что надо? — пробормотал князь, быстро садясь и в темноте
чувствуя, что кто-то стоит подле него.
— Ты, князь? Мне сказали, что ты тут, и я вошел. Эх, темень! —
произнес кто-то хрипло.
Князь задрожал.
— Ты-то кто? Я князь! Что тебе нужно?
— Я-то? — ответил голос. Да я Мирон! До тебя еле дошел. Три месяца
шел. Поляки кругом... холод, беда!
Князь вскочил на ноги, потом сел.
— От Людмилы? Говори, что. Сын, что ли? Или иные вести? Да говори
же!.. Эхе! Эхе! Засвети светец!
Но шведа в землянке не было, и они продолжали разговор в темноте.
— Вести-то? — нехотя ответил Мирон. — Вести-то худые! Ой, худые! Нес
я к тебе их, а теперь и не рад!
— Что? Отвечай! Ах, да не мучь ты души моей!
— Чего мучить! Забрали их!
— Кого? — закричал князь.
— А всех: и Людмилу, и мать ее, и мою матку, и девок всех! Я только и
убег!
— Кто забрал?
— Царевы сыщики. Налетели это и ну вязать, а потом увезли.
— Куда? Зачем?
Голова князя кружилась, он ничего не понимал.
— Сказывали, в земский приказ либо в разбойный... не упомню. Пришли
это с Антоном, стремянным князя, твоего батюшки.
Что-то с грохотом упало пред Мироном и ударило его по ногам. Он
нагнулся и нашарил тело князя. Испуганный, он выбрался из землянки и стал
кричать.
На его крик прибежал Эхе.
— Чего ты, дурак?
— Дурак ты! — огрызнулся Мирон. — Иди скорее, огня засвети, князь
помер!
Эхе в один прыжок очутился в землянке и тотчас высек огня. Светец
тускло осветил помещение, и Эхе увидел лежащего на земле князя. Он
торопливо поднял его. Князь вздохнул и очнулся.
— Иоганн! —
...Закладка в соц.сетях
